Его имя на афише действует как магнит. Три вечера подряд, с 21 по 23 октября, в Кремлевский концертный зал Нижегородской филармонии слушатели съезжались отовсюду.
Необычная продолжительность программ мало кого смущала: концерты шли три часа, и даже их казалось недостаточно. Ведь ведущим был Михаил Казиник – замечательный лектор и скрипач, искусствовед и культуролог, эксперт Нобелевского концерта, автор музыкальных программ на радиостанциях «Орфей» и «Серебряный дождь», цикла из 64 фильмов «Ad libitum, или В свободном полете», книг «Тайны гениев» и «Тайны гениев-2», создатель школы нового поколения.
Кипучая деятельность этого человека, словно пришедшего к нам из мессианских поисков Скрябина и щемящих душу прозрений Достоевского, устремлена к главной цели: настроить мир на волны великой культуры. Ведь она одна – истинный смысл бытия, и о ней Казиник готов говорить бесконечно. В его словах – боль и страдание. А еще – счастье приезжать в Россию.
– Михаил Семенович, вы ведете концерты в разных аудиториях: для нобелевских лауреатов, для филармонической публики, для детей. Программы совпадают?
– Музыка может и совпадать, потому что музыка написана для всех. Бах не думал, кто его будет слушать – нобелевский лауреат или дети. Он просто писал музыку так, как ему диктовал Всевышний. Отличие заключается только в моей подаче. Для нобелевских лауреатов Бах – это их же собственное мышление. Как мне сказал один из них, Роберт Оуман: «Бах – это наш всеобщий мозг: творческий, духовный». Ребенок так сформулировать не может, но детям я могу рассказать: «Слушайте: в музыке Баха нет места для дыхания. Почему? Потому что Бах – из космоса, а в космосе нет воздуха, там безвоздушное пространство. Бах знаком с Вечностью. А там, где Вечность, – там обыкновенные человеческие легкие ни при чем, это уже вселенские легкие».
– А что такого в музыке есть универсального, что она может быть доступна всем?
– Не забывайте, что Бах писал музыку не для великих ученых, не для Эйнштейна. Он писал ее для своей паствы. А паствой его были обыкновенные мещане и бюргеры, которые съезжались из соседних деревень по выходным в церковь святого Фомы, чтобы слушать проповеди и музыку органиста господина Баха. Они приходили и радовались тому, что Бах играет для них, что он в резонансе с Богом, в резонансе с их жизнью. В этот момент крестьяне переставали думать о посевной, о том, что надо побелить дом, убрать участок… Для них это был специальный «разгрузочный день» – день Духа, когда они думали о жизни и смерти и, встречая музыку господина Баха, моментально ее воспринимали.
Если мы сегодня говорим о том, что кто-то не может воспринять Баха, то это вина не Баха, а людей, которые все время думают о побелке, об известке, о посевной. А чем больше думаешь о посевной – это уже давно известно, – тем хуже посевная проходит. И чем больше думаешь о Моцарте – тем лучше проходит посевная.
Это тайные знаки мышления и культуры, которые людям часто непонятны. В музыке заключены всеобщие коды, великие знания. Скажем, фуга есть не что иное, как точное знание теории относительности Эйнштейна, теории многослойного пирога, где в каждом слое – свое время и своя консистенция. Вот только должно было пройти 400 лет, нужно было начало ХХ века, чтобы Альберт Эйнштейн сформулировал то, о чем фуга уже четыре столетия говорила. Или, например, последнее открытие – что все живое базируется на одной молекуле ДНК, на одной структуре. Простите, в музыке уже 600 лет существует остинатная музыкальная формула (так называемый basso ostinato), на которую нанизаны все акты творения. Возьмите «Чакону» Баха, «Пассакалию» Генделя, и вы увидите, что в основе лежит формула, а на ней – все многоцветье бытия, начиная от сотворения мира и кончая бабочками и всей музыкой.
– Вы сказали, что музыка заключает в себе коды культуры. Это относится только к академической музыке или народная тоже их заключает?
– Подлинно народная музыка – это высший материал, почва для ваяния музыки академической. Потому что когда вы слышите вступление к опере «Борис Годунов», то понимаете: это подлинно народное – возвращение к одному тону, плач, причет, вы слышите эту глубину духа народа… Когда я слушаю Мусоргского, я безумно люблю русский народ. А когда смотрю на заборы с надписями, я начинаю свой народ ненавидеть. Одни забор покосили, другие его не починили, третьи на нем написали, а четвертые ходят и читают. А где же тот, кому внутреннее чувство красоты, гармонии, прекрасного не позволяет ходить каждый день мимо этого уродства?
Я понимаю, что нельзя все исправить враз, что это нельзя сделать в приказном порядке. Я мог бы спокойно жить в Швеции, забыв любимую Родину. Но я не могу ее забыть, ведь это моя страна, моя жизнь. И для самого себя я не могу ее бросить. Мне тяжело в хорошей, нормальной Швеции. Поэтому я все время в России и в бывших советских коммунистических странах – Болгарии, Литве, Латвии, Молдове.
– Что же все-таки это такое – «российская культура»?
– Если вернуться к культуре как к корневому понятию, что в переводе означает «возделывание», и возделывание не чего-то, а души, то сейчас происходит обман. Например, говорят: «культура быта». Но это же глупость! Или «физическая культура». Не может быть физического возделывания души! Когда Христос говорил: «Не хлебом единым жив человек», Он сыграл на понятии «сельскохозяйственная культура» в арамейском языке. Он имел в виду, что эта первая культура, о которой все говорят – хлеб, – нужна для формирования духовной культуры. «Не хлебом единым, но cловом Божиим». Под cловом Божиим понимается Дух, cлово Духа.
Таким образом, нам нужен хлеб не сам по себе, чтобы наесться, а для того, чтобы, напитавши тело земное, заняться своим прямым делом – возделыванием души.
Сейчас я скажу неожиданную вещь. Я настолько люблю Россию, что, может быть, заблуждаюсь. Но считаю: мы должны были бы не учиться у Запада, а вспомнить свою школу конца XIX – начала ХХ века и научить Запад. Потому что то, чего Россия достигла буквально за одно столетие – от рождения Пушкина до смерти Хлебникова, – это подвиг. Эта страна, в которой лишь недавно были курные избы и которая только узнала, что дым не обязательно пускать через комнату, можно выпустить его в трубу, за короткий срок поняла, что можно писать как Врубель, что можно дать ХХ веку имена Кандинского, Малевича, Шагала. Что можно создать величайшую литературу XIX века, на которой в ХХ веке будет построена вся мировая литература.
Когда у латиноамериканцев спрашивают, откуда у них литература, они говорят: «Как откуда? Из Гоголя, из Достоевского!» Получается, что Россия, давшая миру гигантский культурный, духовный толчок, сама его не восприняла…
– Почему так произошло?
– Это связано с очень тяжелой проблемой потери генофонда. Такое нападение на протяжении нескольких поколений на лучших людей не может не сказаться на потомстве. Нет просветителей – нет их детей, внуков, воспитанных в этом окружении. Интеллигенция, дворянство, офицерство, фермерство, предпринимательство – все было выжжено, уничтожено.
Остались послушные люди, которые должны были выполнять волю абсолютного вождя и ходить под его диктовку. И невозможно ни за 5, ни за 10, ни за 20, ни за 30 лет переделать это, потому что это уже формулы. То есть человек уже не живет как неповторимая личность. У меня ощущение, что телевизионная система, массмедиа совершенно сознательно поддерживают стадность в человеке – чтобы стадом шли всюду: любить, пить,
говорить…
И эта система поощрения всего, что формирует в человеке стадный инстинкт, тянется уже давно. Началось все еще в 1917–1918 годах, скажем, ГУЛАГ, ленинский «Философский корабль». Ленин попал в точку, хорошо изучил русских людей – там были действительно подлинные гении. Эти двести человек не воспитали студентов, а студенты не воспитали детей. То есть не родились несколько сот, тысяч людей, а это ведь серьезно, с такими вещами не шутят! Генофонд всегда поддерживали, лелеяли. В царской России были гимназии, мальчики из офицерского училища, играющие на рояле, кадеты… Это же нужно растить – любовно, нежно растить!
Но не думайте, что я ругаю только Россию. Это сейчас беда цивилизации. Если даже Лондон начали крушить, Париж жечь… Меня это так возмутило! Я пытался выяснить, что это за алжирцы, которые хотели уничтожить Париж. Оказывается, они там живут уже 150 лет. Значит, при них был импрессионизм, постимпрессионизм, при них был французский роман, при них была поэзия «Плеяды»… Их деды, прадеды, прапрадеды учились во французских школах. Что же им не смогла дать школа, если выяснилось, что для них Франция – чужая страна, чужой народ и чужая культура?
Поэтому вопрос не стоит так, что в России только плохо, а в других странах хорошо. Где-то просто спокойнее: можно жить и знать, что это твое, никто не тронет – при любых президентах и премьер-министрах, что у тебя хватит денег на жилье, еду, путешествия.
И еще этот болезненный, чрезмерный интерес к политике. Политики должны заниматься друг другом, должны доказывать друг другу, как правильно строить страну.
Но другие люди не должны время на это тратить. Мне часто задают вопросы о политике во время программ на «Серебряном дожде». Я отвечаю: «Перестаньте со мной говорить о политике, пока вы всего Моцарта не прослушаете и всего Гоголя не перечитаете. Там все написано про власть! Все, что происходит, написано у Шекспира – читайте «Короля Лира».
– Сегодня артисты становятся гражданами мира, легко преодолевают географические границы. А границы национальных культур можно стереть?
– Я думаю, что на глубинном уровне все национальные культуры смыкаются. Как у дерева: есть единая корневая система, а есть множество веточек и листочков. Веточки и листочки разные, а если посмотреть глубоко – то корень у всех одинаковый. То есть культура, искусство считывают с одного энергетического источника.
Когда я музыкантам показываю – они столбенеют: тема последней части последней симфонии Брамса по своим интонационным и ритмическим параметрам соответствует стихам Пушкина, Тютчева…
Все национальные культуры говорят с человечеством на одном языке, предупреждая, радуясь, помогая. А попытки закрыться границами – это результат всевозможной тирании, диктатуры. Вот начинают строить национальную идею, социальную идею, говорят об особой душе, об особом духе… Помните, Достоевский сказал: «Всемирная отзывчивость русской души». Ведь он не просто это отметил, он это завещал, он этого хотел.
Действительно, Россия – место, где должно быть спасение. Например, в мире есть проблема ислама. А в России этой проблемы не было. Потому что «Шагане ты моя, Шагане». Потому что Рахманинов – наполовину восточный. Потому что у Бородина в «Князе Игоре» хан Кончак любит Князя, а половцам посвящена лучшая, всеми любимая музыка. То есть русская культура всегда работала на стыке, она знает рецепты – как не убивать друг друга.
Когда с грузинами начался конфликт, я на «Серебряном дожде» и на «Орфее» все время давал программы про древние грузинские напевы, говорил о величии грузинской культуры, о совершенно особых отношениях русских и грузин, об их древней дружбе, необъяснимой до конца… Я не знаю, кем надо быть, чтобы разрушить эту вековую дружбу и вековую любовь таких разных народов! Чтобы это сделать, надо уничтожить культуру.
– Получается, культура – лекарство от нацизма?
– Да. Культура – это стержень, это то, что сдерживает человека, что дает ему право быть самим собой. Но и то, что делает нас едиными представителями цивилизации.
Я вышел в Кишиневе на сцену. А я знаю, что одни хотят в Россию, другие хотят остаться в Молдавии, а третьи хотят стать Румынией. Я сажусь за рояль, играю и рассказываю: это музыка Баха, она рождена вверху, а это – музыка Моцарта, она рождена как корневая система. Вот они встречаются: Бах сверху вниз, а Моцарт – снизу вверх. Играю Баха – Моцарта – Баха – Моцарта… Потом поднимаю глаза: «Ну, кто вы теперь? Молдаване? Румыны? Русские? Мы все – дети Баха и Моцарта. Мы все – дети европейской цивилизации». И зал вдруг аплодирует.
Нам сейчас надо не забывать прежде всего: гибнут не отдельные народы – гибнет европейская цивилизация. А когда гибнет организм – болеют все его части.
– Что же делать, чтобы этого не допустить?
– Нужно перестроить школу, изменить парадигму образования. На это я сейчас и трачу свои силы. Вы знаете, ко мне в разных местах, где я бываю, как на огонек слетаются очень талантливые люди. Но я не успею их выучить. Поэтому и хочу открыть школу будущего для учителей. А они передадут это детям.
И я говорю не только о музыкальном образовании. Нужно изменить всю школу – тогда и музыка будет воспринята. Этим я занимаюсь в том числе здесь: в Выксе я нашел счастливых учеников и счастливых учителей, с которыми общаюсь уже год.
– В чем должно заключаться изменение школы?
– Все просто: география – это место, история – это время, а культура – это наполнение. Поэтому если отдельно география, отдельно история, отдельно культура, – то это клиповая школа.
Я недавно разговаривал с руководителем комиссии по образованию, культуре и науке при латвийском парламенте. Мы сидим и пьем чай. Я пакетик с чаем разорвал, положил в чашку, пакетик – рядом. Пакетик с сахаром разорвал, высыпал в чашку, пакетик – рядом. И говорю: давайте посмотрим на блюдце, на котором лежат рваные бумаги. Это первый урок, называется «Рваная бумага». А если чуть-чуть расширить, это не рваная бумага, это пьют чай. Расширим еще. Что мы видим? Меня, вас. О чем мы говорим? О школе будущего. Давайте еще расширим. Где мы? Мы в Риге. А что такое Рига? Здесь работал Вагнер, сюда приезжали Шуман, Шопен.
Здесь Домский собор с органом старинной фирмы Walker.
Нынешняя школа – отдельно орган, отдельно рваные бумажки, отдельно чашки, отдельно вы, отдельно я. Если они не связываются в единый образ, то остается фрагментарное мышление.
Не нужно учить географию Дании, так она никого не заинтересует. Вместе с тем я утверждаю, что всем нужна Дания, потому что там был Ханс Кристиан Андерсен. Тогда ясно, что урок Дании – это урок Дании, в которой жил Андерсен. А урок Андерсена – это урок Андерсена, который жил в Дании. Значит, это уже урок литературы, географии и истории. И тогда урок растягивается на целый день. Ведь в каждой сказке скрывается столько всего! Взять «Соловья». А не послушать ли нам «Соловья» Алябьева – как его воплощает человеческий голос? А что такое «как соловей о розе»? Что это за символ в поэзии – невозможная любовь?..
Моя школа – это школа ассоциативного мышления. Это школа радости. Школа познания, где музыка, поэзия, литература, география, история, мысль сцеплены в единую формацию.
Ведь нужно сначала создать Человека, а не физика, Человека, а не математика. Пока он не будет создан, математика и физика пойдут только во вред: физик сконструирует очередную бомбу, а математик такое насчитает, что мало не покажется.
Самое главное – это культура. Мы ради этого живем на планете Земля. Ради этого существует цивилизация. Нам совершенно неважно, как каждая страна кормилась и сколько у нее было квадратных метров на человека два, три века назад. Знать, может быть, и можно, но ради какого дурацкого интереса? На самом деле важно то, что страна вложила в копилку цивилизации.
Зачем нам Норвегия? Только затем, что там был Григ. Чем может похвастаться Россия? Автомобилями? Компьютерами? Великолепным уровнем жилищного строительства? Дорогами? Нет. Музыкантами Чайковским, Мусоргским, Скрябиным, философом Соловьевым. Тем, что за 100 лет, минуя античные и средневековые академии, барокко, классицизм, дала сразу Гоголя, который «отец» Кафки, Чехова с его «Тремя сестрами», который «отец» Беккета и всего театра ХХ века. То есть Россия, вдруг осознав себя, совершила гигантский бросок!
Иногда мне кажется, что невозможно остановить или развернуть эту катастрофически несущуюся под откос машину. Но приходят и другие образы. Как, например, делают ацидофилин: берется маленькая бактерия, помещается в молоко. Казалось бы, кто она такая, эта бактерия! И вдруг такой процесс – многие тонны молока приобретают совсем другое качество. Я в глубине души верю в подобные свойства культуры, возможно, она и есть такая «бактерия».
Беседовала Ольга РАФИ.
№43 (618)
Версия для печати
